Самка позвала сына снова, но тот не отвечал; однако морда его, искривленная гримасой боли, постепенно расслаблялась, а затем Брет задышал гораздо спокойнее, чем прежде. За неимением лучшего полукровка была рада и этому.
— Спасибо тебе, — негромко сказала она целительнице; затем не поленилась, отыскала Мирта и поблагодарила и его.
Теперь, когда ее детеныш успокоился, она могла обратить свое внимание и на других детей. Это позволяло ей не сидеть без дела и не переживать попусту: и так в мыслях перебирала по кругу все свои недостатки, виня себя и в падении Брета, и в пропаже Шу. Безделье только усугубит ситуацию, а потому пятнистая привела в порядок Шарру, решительно пресекая попытки дочери справиться самостоятельно, а затем подкатила к Северину, внимательнейшим образом обнюхав его, чтобы убедиться, что тот цел.

— С поляны ни шагу! — строго предупредила она обоих, и хотя Шарра демонстративно скривилась при этих словах, перечить матери она не посмела.
Пат смотрела на это одновременно с улыбкой и с тревогой. Дочь в конце концов слушалась ее, но все же была, пожалуй, чересчур похожа на отца. Нетерпелива и порывиста, и характер почти такой же боевой. Внешность ее тоже напоминала пятнистой Брена, порой будто его уменьшенная копия вставала перед ее глазами. И все же взрывной характер отца изрядно смягчался чертами матери — и что в итоге возьмет верх, было неясно. Полукровка всерьез подозревала, что Шарра соглашается с ней лишь потому, что не хочет лишний раз заставлять ее волноваться.

Как бы то ни было, все трое детей были относительно целы и в безопасности. Хотя львят на поляне было маловато: окинув ее беглым взглядом, Пат встревожилась было, что видит не всех, но отвлеклась на появившегося Реда. Навострила уши, подбираясь поближе.

— Все плохо... Я возращался с патруля и прошел мимо пещеры, там весь вход завален, я попробовал войти через запасной — там тоже... — в повисшей тишине негромко, но разборчиво проговорил темногривый, обращаясь сразу ко всем собравшимся вокруг него львам.
Дальше можно было уже не слушать. Пат слепо уставилась куда-то в землю. Ей не слишком нравилось логово, и ее опасения в итоге оправдались; тем не менее, это был дом, в котором она провела немало месяцев, и именно здесь росли ее дети. Джунгли были неплохим укрытием, но после случившегося может ли вообще быть на земле хотя бы одно полностью защищенное место?.. Можно спрятаться от других львов и гиен, можно забраться в самую глушь, в чащу джунглей, но от землетрясения и проснувшегося вулкана не защитит ничто.

Осознав, что чуть было не ударилась в панику, пятнистая поспешно перевела взгляд на детей. Убедилась, что Брет все еще спокоен и спит, проверила его лапу, тщательно обнюхав ее. Особой пользы от этого не было, но простые и привычные действия успокаивали. Львица чуть ли не по десятому кругу двинулась прилизывать и без того уже прилизанную челку Шарры, когда на поляну вернулся ушедший несколько минут назад конунг.
— Идем, — немного удивленно ответила она, зная, что пещера разрушена и гадая, куда же он собирается всех отвести, — только куда? Это далеко?
Она бросила быстрый взгляд на сына и снова посмотрела на Фаера.
— Не хочу его будить, если это возможно.

Пещера за водопадом —————————-→
Сквозь мутную пелену бессознательности изредка пробивались чужие голоса. Особенно четко был слышен самый родной — мамин. Другие сливались в неразборчивый гул. Лекарства точно помогли, и это было как нельзя кстати, ведь обмякшее тело Брета переносили из ущелья в джунгли, под своды деревьев, где ливень не доставал до измученных произошедшим членов клана Фаера.

Его перенесли и положили, сразу же подбежала Пат и местная целительница, но всего этого подросток не почувствовал. Сознание начало приходить к пятнистому спустя несколько часов после того, как они устроились на поляне в джунглях. Сначала восстановился слух: он услышал разговор конунга с его мамой, затем и зрение. Веки поднимались тяжело, как будто склеенные между собой. Потребовалось много усилий, чтобы открыть глаза, а потом и сфокусироваться на том, что он видел перед собой. Взгляд выхватил встревоженную Пат и более-менее спокойную Элис.

— Привет? — скрипяще-хриплым голосом неуверенно выдавил внезапно стушевавшийся подросток.

Почему это слово? Да, черт его знает. Первое, что пришло в голову. В полете со скалы Брет был уверен, что умрет. Когда его тело тяжело ударилось о каменный пол ущелья, он убедился в этом еще сильнее. Так почему же он сейчас видит маму, чувствует ноющую боль в лапе (не сильную, благодаря действиям трав) и совершенно точно ощущает влажность своей шерсти? Его больше не мутило, хотя голова болела знатно. Как только он попытался пошевелиться, чтобы посмотреть на свою лапу, его голова взорвалась такой болью, что, если бы не та волшебная трава, что дала ему Элис, подростка бы точно снова вырвало.

— Лежи и не шевелись, — с нажимом произнесла Элис и что-то шепнула своему другу. — Пришло время для новой порции костероста.

Перед носом Брета снова появилось то неприятное лекарство, запах которого врывался из воспоминаний о первой помощи. Послушно сжевав горькие цветы, подросток, кажется, потратил всю свою энергию. Спать он не хотел, но и шевелиться было трудно. Очень хотелось пить.

— Мам, — собрав всю волю в кулак просипел он. — Пить… пожалуйста.

Пятнистый выглядел жалко: его лапа опухла, это было видно и под шиной, наложенной целительницей, от него пахло рвотой, дышал он быстро и отрывисто. Брету предстоял долгий путь к восстановлению.

Фаер, услышав слова Реда, только печально кивнул – это был крах для прайда. Потеря основной пещеры с запасом еды, легким доступом к пресной воде и прекрасным убежищем – все это вынуждало прайд начать все сначала. Впрочем, пещера Гвардии была хоть и не очень большой, но сухой, с пресным родником воды и, как не странно, способной вместить остаток прайда. Во всяком случае, детей и Пат.
Переглянувшись с Редом, который тоже явно все уже понял, львы как то молча подошли к Брету, дождались, пока он напьется воды из листка, принесенной Исгерд, а потом Фаер очень осторожно, воспользовавшись помощью  рыжего льва, взвалил подростка к себе на спину. Затем они дошли до входа в пещеру и конунг, практически ползком прошел внутрь, стараясь при этом не задеть Бретом об края пещеры. Он еще раз осмотрелся внутри и уложил раненного подростка около родника, что бы он мог пить воду, когда захочет, но в тоже время на достаточно сухое место – малому вот только еще и не хватало, как заболеть прямо сейчас.

- Так, все, всем оставаться тут… Вообще всем. Ред, за мной, осмотримся вокруг, - лев осмотрел остатки своего прайда, улыбнулся детям и молча шагнул наружу.

Он осмотрелся. Вдохнул воздух и отошел от пещеры метров на триста, ощущая спиной, как идет за ним Ред – уже совсем взрослый лев, но все равно оставшийся для Фаера маленьким котенком, который вечно влипал в разные неприятности. Конунг замер, и из его глотки вырвался тихий, гортанный рык – он всем нутром ощутил опасность, падальщиков, пришедших поживиться свежей добычей. Лев еще не видел и не чуял их носом, но он ощущал их, каждой клеткой своего могучего тела – старый воин привык верить своему чутью. Впрочем, вставший рядом рыжий самец тоже напрягся, и лев, не без удивления, заметил начавшеюся копиться на клыках Реда белую пену. Конунг молча толкнул друга по плечу, мол, я с тобой, и сделал шаг вперед.

Ред среагировал не на действия Фаера – он тоже ощутил врага. И пену. И Голод. Нет, не просто Голод – ГОЛОД, в том самом страшном для рода Нидхёгг проявления – пришедшим резко, без предупреждения, пришедшим в первый раз к юному берсерку. Резко мотнув головой, он ощутил удар в плече – но это был удар друга, ободряющий, просто похлопывания. Лев оскалился и прорычал, он уже взвил сам себя и был готов вонзиться в бой, что бы ощутить вкус крови и мяса врага в своей пасти. Продолжая тихо рычать, рыжий берсерк сместился в бок так, что бы Фаер был впереди и справа на расстояние прыжка – удобная позиция для атаки тех, кого конунг сочтет не достойной целью. А еще лев ясно понял – вот сейчас ему придется убивать, или убьют его, что не страшно – это гордость для Северного война, умереть в бою! Вместе с ним падет и весь прайд, гиены не пощадят никого – а из воинов прайда осталось только их двое…

А где все остальные, мля? Урс… Белый лев, ставший близким. Его нет. Шин? Может, и к лучшему, что ушел за дядей… Котаго? Ушел в разведку к вулкану… Черт, как все не вовремя…

Когда гиены стали слышны, львы замерли, надеясь на то, что падальщики не рискнут. Рискнули. И вышли прямо на двух замерших воинов, которые не стали рассуждать о том, что дело можно решить миром – два льва, оба достаточно крупные и тяжелые, один из которых был опытным и крепким воинов, а второй – едва вставший на путь война прыгнули вперед, на сговариваясь, выбрав удобные для себя цели с расхождением, что бы не мешать друг-другу в бою, но и достаточно близко, что бы постараться прийти на помощь. Не сговариваясь, львы прорычали свой старый боевой клич, с которым их Северные братья ходили в последний своей бой.

- Vägen till Valhalla!

Фаер, прыгнув вперед, успел подумать только о том, что он очень не хочет вести в бой Реда – пускай тот и стал берсерком, но этот бой мог стать последним и для него. Впрочем, темный лев рассчитывал выйти победителем в этой свалке – да, он не был сыном рода Нидхёгг, но умел вводить себя в состояние берсерка – пусть и не получал при этом тех плюсов, что приносил Голод его братьям, но убивать так становилось легче. Для конунга убийство вообще никогда не было чем-то запреградным – он дрался часто, и чаще всего в его боях кто-то умирал. Когда то он даже охотился на гиен вместе с Рагнаром – и если второму это требовалось, то Фаеру просто приносило удовольствие сама ситуация – риск, возможность умереть… Но и сожрать потом сердце врага. Да, он был каннибалом, хоть и скрывал это – лев не делал разницы между мясом противника, будь то травоядное или хищник. Сердце льва – вот лучшая добыча! Впрочем, гиены тоже подходили, хотя их мясо и не было так вкусно. Конунг сомневался в том, что Ред уже ел мясо хищника и пил его кровь, скорее всего, молодому войну не приходилось еще делать это – но во имя всех богов, сейчас будет его первый раз. Либо… О том, что будет либо, лев старался не думать – дети за его спиной придавали ему уверенности и ярости в бою, теперь он хорошо понял львов, которые насмерть стояли, защищая свои земли от Белых Ходоков, и то, почему тогда пришел и род  Гарм – если уж стоять на смерть, то стоять вместе, плечом к плечу со своим братом – путь и не кровным, но близким к этому.
И сейчас льву было все равно, что станет с ним – пусть ценой своей жизни, но он был обязан защитить прайд. Кроме него и Реда воинов рядом не было, а звать на помощь времени уже не оставалось – да и не кем. Да и не кого… Конунг сам отправил всех крепких самцов на разведку, и теперь, в первый раз в своей жизни усомнился в правильность выбранного решения.

Отредактировано Фаер (7 Ноя 2018 23:33:57)

Выгнали из собственного клана. Неслыханная наглость, непростительная грубость! Три очень похожих друг на друга гиена шли бок о бок и, бурно матерясь, сетовали на вот такую вот несправедливость. Да и выгнали ни за что, повторяю, ну ничего они такого не сделали. Подумаешь, им не нравился порядок, который установила местный матриарх. Ну не держали они языки за зубами, так может они за свободу слова, в конце концов. Каждый день они указывали на ошибки вожака, и она не выдержала, выгнав троицу братьев "катиться к чертям". Где эти черти парни совсем не представляли, но упорно шли куда-то.

Вот они и забрели к каким-то джунглям, по сути-то спасаясь от дождя. Густые кроны деревьев выглядели очень привлекательно, поэтому все трое устремились туда. Первым шел их лидер, самый сообразительный и самый наглый: Наф. И, хотя они были тройняшками все пятнистые и примерно одного роста, в их внешности с годами появились отличия, да и родились они с разным цветом глаз. Итак, главарь этой мини-банды был зеленоглаз, мускулист и шрамирован донельзя. Он больше всех повидал драк за свою жизнь и был весьма устрашающим на вид. Второй, голубоглазый, которого звали Ниф, был менее накачан, но шрамов ему тоже хватало. Самым заметным уж точно можно было назвать тот, что на его ухе. Точнее, на его месте. Ухо когда-то было вырвано с мясом, на его месте зияла небольшая дыра, плохо заросшая шерстью. Из этого (левого) уха Ниф совсем не слышал. Замыкал процессию кареглазый Нуф, который ничем особенным не отличался, да и вообще был самым тихим и ведомым из братьев.

— Смари чё, — буркнул Ниф братьям. — Какие-то два льва.

Наф коротко кивнул и, прибавив темпа, зашагал к черному и красному львам. И тут оба они проорали какую-то совсем уж нелепицу, а тот, что побольше, выпрыгнул вперед. Гиены замерли, Нуф даже вскрикнул от испуга. Впрочем, главный из братьев быстро сориентировался, подошел к Фаеру поближе и произнес:

— Чего разорались-то, психи? Мы тут просто жилье себе подыскиваем, вот ваш лесок понравился. Вы ж подвинетесь, ежели что.

Все трое нагло улыбались и изучали львов, подозревая, что на них сейчас нападут. Но и не с такими дрались и выходили живыми. Не сказать, чтобы целыми, но живыми.

Пост от лица Брета и Элис

После того страшного дня прошло уже две недели. Лапа продолжала болеть по ночам, спасали лишь лекарства, да и то не всегда. Но все-таки перелом потихоньку затягивался, хотя и наступать на конечность Брет еще не мог. Казалось, эта самая лапа не разгибается дальше положенного, ей будто что-то мешает. Конечно же это изрядно раздражает самого подростка и волнует как мать, так и Элис. Последняя никогда не видела таких сложных переломов и винила во всем себя. Не справилась, не получилось вправить до конца. Доа успокаивал подругу, говорил, что мальчишке вообще очень повезло, что он выжил, что его перелом — это не самое худшее, что могло случиться в такой ситуации. Он мог сломать позвоночник или кости таза и тогда не смог бы ходить. А сейчас подросток был вполне активен, пускай и поджимал заднюю лапу.

Проснулся Брет этой ночью от холодной капли, упавшей ему на нос. Пускай его убежище было довольно защищенным, ливень, что бушевал уже несколько дней, был слишком силен. Он пробивался уже через все щели, кроны и корни, заполняя все вокруг. Было мокро и неприятно, можно сказать промозгло. Из-за этой дурацкой погоды и периодически появляющейся боли, Брет засыпал вне зависимости от времени суток. Поэтому, когда его срубило неумолимой дубиной Морфея посреди вечера, никто не стал его будить.

Проснулся он в прекрасном расположении духа, несмотря на холод и влажность вокруг. Рядом лежала мама, она не спала, а неподалеку сидели целительница со своим маленьким другом, обсуждали что-то свое. Как только последние заметили, что подросток проснулся, то сразу быстро подошли к нему.

— Ты чего проснулся? — обеспокоенно спросил Элис. — Болит?

Она принялась обнюхивать лапу Брета на предмет неприятного запаха, который бы обозначал инфекцию. Но рана почти затянулась, а значит риска загноения уже не было. Но лекарь все равно была неспокойна, пытаясь хоть как-то помочь несчастному подростку. Она точно знала, что нормально он ходить не сможет никогда, но еще не озвучивала этого ни Пат, ни ее сыну. Нужно было дождаться правильного момента и придумать, как подступиться. И, если взрослая полукровка должна была понимать, что это непростая рана, то подросток был в счастливом неведении. Это разбивало сердце чувствительной львицы.

— Не больше, чем обычно, — протянул Брет, аккуратно потягиваясь. — Зато голова больше не болит. А вот гулять хочется, надоело мне тут лежать. Мам, давай утром погуляем, пожа-а-алуйста?

Умоляющий взгляд зеленых глаз уставился на маму. Ему хотелось прыгать и скакать, а Элис давала добро лишь на медленные и скучные прогулки. Брет всегда был активным, так что эта прикованность к одному месту просто убивала.

—→ двухнедельный таймскип

Дни тянулись медленно и нудно. Настолько медленно и настолько нудно, как никогда прежде.
Все это время изрядно поредевший прайд находился в джунглях — конечно, не то же самое, что под открытым небом, но Шарре, которая с детства привыкла быть окруженной каменными стенами, было весьма не по себе. Гвардейцы ежедневно патрулировали окрестности, чтобы убедиться, что никто не угрожает им; затем как-то незаметно, без объявления и предупреждений они просто пропали — сказать по правде, рыжая даже не заметила, в какой момент это произошло. Они и так часами пропадали в джунглях, кому интересно их отсутствие? Конечно, юная львица прислушивалась к разговорам взрослых — так и заметила, что их беспокойство постепенно возрастает.

Дождь продолжал лить. Хотя кроны деревьев по-прежнему сдерживали его, воды было слишком много, и она струилась по стволам, ветвям, стекала в низины, образуя в них грязные лужи, переполняя ручьи. В какой-то степени это было развлечением, по крайней мере, Шарра изо всех сил старалась смотреть на жизнь позитивно — возилась в воде, когда была такая возможность, пытаясь разыскать в ручье рыбу. Безнадежно; разве что немногочисленные личинки насекомых разбегались в стороны, когда львица шлепала лапами по ручью, переворачивая камни. Редкие встреченные ею лягушки были еще одним развлечением — хотя с каждым днем их оставалось почему-то все меньше и меньше. Большое количество хищников, то и дело тревоживших почву, заставляло мелких животных искать себе жилища подальше.

Конечно, Шарра считала себя уже слишком взрослой для таких развлечений. Но на охоту ее пока что не брали; да и охота в такую погоду была не самым легким испытанием — львицы из сил выбивались, всякий раз возвращаясь мокрыми и грязными с головы до ног, частенько с пустыми лапами. Дичь предпочитала засесть в самые глухие уголки леса, спасаясь от вездесущей сырости. Мать тоже не спускала глаз с детей. С тех пор, как Брет сломал лапу, Пат глаз не спускала с него и остальных.
— Мам, давай утром погуляем, пожа-а-алуйста?
Заслышав голос Брета, рыжая бросила свое занятие (она увлеченно копалась лапой в какой-то норе, пытаясь достать спрятавшуюся туда мышь) и вприпрыжку, поскальзываясь в грязи, поспешила к брату.

— И я хочу! — рыжая поспешно влезла между матерью и Бретом, пачкая их влажными грязными боками.
Хотя мать недовольно поморщилась, она все же не стала ругаться: Пат тоже понимала, что дети умаялись сидеть на месте, тем более, что Брет долгое время даже ходить толком не мог.
— Правда, мама, мы уже не детеныши, чтобы сидеть на поляне. Далеко уходить не будем, честно! — Шарра взглянула на мать умоляющими глазами, хотя по виду Пат было заметно, что это не особо-то ее впечатляет: все фокусы дочери она знала наизусть.
Тем не менее, поколебавшись, она согласилась.

Радостно пища, Шарра, тем не менее, совладала с собой и лишь осторожно подпихнула брата плечом.
— Смотри, тут Хазира! — радостно воскликнула она тут же, завидев большую лохматую фигуру Урса и следовавшую за ним песчаношкурую самку. Последние дни их тоже не было видно в прайде, так что рыжая, не на шутку обрадовавшись (теперь мать будет уделять внимание не только детям, но еще и подруге — значит, контроля станет меньше, ура-ура!), заскакала навстречу Хазире, щедро разбрызгивая грязь на всех, кто попадался по пути.

Вот и джунгли. Не сказать, что сейчас путешествие по ним радовало Хазиру. Джунгли ей никогда не нравились. крупная, почти с обычного льва размером, и по этому не такая ловкая, как остальные львицы, самка, чувствовала себя в этой зелени неуютно. Скованно. Ну, да, сейчас тут было посуше. Что уж говорить, лапы перестали постоянно разъезжаться и на короткий промежуток времени она пошла быстрее, сильно прихрамывая на раненую лапу. Однако, такая походка вразвалочку и ноющая боль, быстро вымотали золотошкурую и они с Урсом остановились на какой-то полянке. Он сидел, восторженно глядя на небо, а она сидела рядом, чуть опустив голову.

       Раньше... Раньше она любила смотреть на ночное небо. Пытаться разглядеть там образы животных, или неведомых существ, что придумывал их шаман. Или с восторгом наблюдать как с неба срывается звезда и с криком: "Смотри, смотри! Вот же невезение, наверно, опять за реку, в соседний прайд упадет!!!" загадывать желание. Кроме одного, ни одно не сбылось. Самца она все таки нашла. Такого, что лучше всех, как и загадала. И силен, и красив. Хазира не знала, завидовали ли ей другие самки, но это и не надо было теперь. Не интересно.
       
        Они снова двинулись в путь. Снова ночь, мокрые джунгли, иногда со смачными шлепками падающие на головы капли воды. Шорохи, звуки, запахи мокрой травы, листьев, влаги и...
- Да, я тоже почувствовала. - с неохотой отозвалась Хазира на фразу Шанго о том, что тут были пятнистые падальщики. Гиены ей не нравились. Откровенно не нравились, хотя она их и не боялась. в какой-то момент чувство отвращения к ним отступило, и вот за последние месяцы накатило вновь. Сейчас, уставшие и израненные, они с Урсом легко могли стать их жертвами, особенно если гиен приперлось много.
- Этого нам еще не хватало. - золотошкурая нервно раздувала ноздри, словно это могло помочь ей собрать больше информации о том, куда и зачем приперлись гиены. Нет, конечно же.

       "Проходили тут давно, теперь далеко, наверно". Воздух ничего не принес. Влажный и тяжелый он сковывал запахи, но даже в такую погоду было ясно - падальщики ушли куда-то вглубь. Это в какой-то мере хорошо, может, напорятся на Фаера или еще кого, вот потеха то будет. С другой стороны, а что если нет? Что, если где-то в джунглях Пат со своим выводком? Хазира вздрогнула и опустив голову, скрежетнула зубами. Как же мерзко быть раненой. Беспомощной, бесполезной.
- Давай... пошли! - хрипло, но уверенно, скомандовала она, стиснув зубы. Отступать? Ну уж нет. И все равно, раза три она беспомощно хваталась за Урса, когда лапы начинали разъезжаться на небольших подъемах или спусках, там, где почва по которой протекали небольшие ручейки, не успела просохнуть и была предательски влажной.
   
         Поход до поляны показался вечностью. Обессилившая и выдохшаяся Хазира, отчаянно не хотела признаваться в том, что на пару дней она не только не боец и не охотница, она хуже львенка. Разве что за сиделку сойдет. Так что тот факт что поляна была пуста, ее даже обрадовал. Заходить в логово отчаянно не хотелось. Ладно, ее увидит Пат и остальные львицы, но ведь и Мисава тоже наверно там, а вот показаться ей в таком виде золотошкурая хотела меньше всего. Не то чтобы считала ее конкуренткой. Нет. Наоборот, скорее, равной и от того, старалась ни в чем не уступать матерой. И тут такая глупость, провал... Обосралась как подросток на первой охоте. В глаза посмотреть стыдно.
- Подожди! - на некотором расстоянии от входа, почти взмолилась она, попытавшись хоть как-то привести себя в порядок, чтоб не выглядеть жалко. Хотя, при ее то размерах и относительно молодости, это было довольно сложно. Даже лапа, которую она подволакивала, старательно стараясь не скакать и переносить боль, наступая на нее, не могла отнять всей той мощи и красоты, что у нее пока была.
Кое-как встряхнувшись, и смахнув особо крупные куски грязи, а так же быстро полизав языком полосы от травы, на боках, она подошла к Урсу и негромко сказала: - Теперь я готова, идем. 

    Идти пришлось недалеко. первой ее встретила Шарра. "Маленький" милый комок радости. Для Хазиры она все еще была маленькой, хотя и вымахала уже в половину Пат, не меньше. Увидев ее, Хазира сразу почувствовала себя лучше. Веселая, слегка взъерошенная, кажется, сытая. Это могло означать только одно - с Пат все в порядке.
- Милая моя, как ты? - Золотошкурая склонилась к ней, коснувшись ее лба носом, а затем была в буквальном смысле атакована Пат.
- О-о-о... - простонала Хазира, приобнимая подругу больной лапой и... тихо замурлыкала. Бегемот с ней, с охотой. Главное, что все дома и все живы. И вроде бы здоровы.
- Ахею, как же я беспокоилась за тебя и скучала. - тихо мурлыкнула львица, покосившись на Урса, надеясь, что к Пат то он не будет ее ревновать. В это время заговорил Кисири и часть его слов она пропустила. Однако, часть все же долетела до ее ушей. Похоже, в прайде все было не так хорошо. Ну вот, а теперь еще минус четыре лапы в ее "лице".
- На холмах. - отозвалась Хазира, усаживаясь рядом с Пат, так чтоб прижаться к ней боком: - Повредила лапу, но вроде не перелом. - вздохнула она, понимая, что Пат и так все заметила. Надо было быть слепой, чтоб не заметить такое, так зачем же скрывать: - Поохотилась... - она сделала паузу, подбирая слово. Неудачно? Не да. Но добычу они поймали. Где она кстати? Надо будет внести, оставив хороший кусок Шанго, все же он тоже большой молодец: - Неудачно. Но, заразу из-за которой я повредила лапу, мы все же завалили.

Перед укрытием было довольно людно — или, наверно, стоит сказать "левно"? Хотя Урс не видел ни конунга, ни кого-то другого из его семьи, почти вся остальная часть прайда собралась здесь. Белогривый отступил от Хазиры в сторонку — на нее уже летел один из львят Пат, а следом и сама Пат, радостно раскрывая объятия.
На миг самец даже позавидовал Хазире — кроме нее, в прайде у него не было таких близких друзей. Хотя со многими самцами он общался довольно тепло, вряд ли кого-то из них он мог назвать своим другом. Хотя внимания перепало и ему: от избытка чувств прыгающая вокруг взрослых Шарра боднула и его лапы, заставив самца улыбнуться и тряхнуть лохматой головой.

— А где вы были? — белогривый поймал внимательный взгляд Пат; она всегда смотрела на него чуть настороженно, и хотя общалась с ним очень дружелюбно, Урс чувствовал, что она будто бы немного побаивается его.
Отвечать он не стал, предоставив обеим львицам побеседовать. Они давно не виделись, и полукровка, должно быть, с ума сходила от беспокойства за подругу. В такое беспокойное время может случиться что угодно. Сперва извержение, которое, к счастью, случилось далеко от земель прайда; затем землетрясение... и этот бесконечный дождь, который лил и лил, только теперь, к облегчению всего населения саванны, начав затихать. Самец предполагал, что все это — звенья одной цепи; наверняка все это случилось из-за Килиманджаро; по крайней мере, выводы напрашивались сами по себе.

Внимание самца тем временем привлек звучный голос Кисири. Вокруг крупного самца собрались остальные львы прайда. Все они имели примерно одинаковый вид: мокрые, похудевшие, обеспокоенные... и снова Урс поймал себя на том, что не видит ни Фаера, ни кого-то из его родни, кроме, собственно, самого Кисири, который спокойным голосом объяснял сопрайдовцам, что случилось, и как они теперь будут с этим жить.
Белый навострил уши.
— И давно это случилось? — шепотом спросил он у одной из львиц, стоящей поблизости.
Та смерила самца немного неприязненным взглядом: ишь, тоже ведь где-то шлялся все это время, и поди ж ты, приперся и выспрашивает о новостях в прайде, — однако же ответила, негромко и коротко, объяснив всю суть: сам конунг и ближайшие его товарищи пропали без вести уже какое-то время назад. Своими предположениями о том, что именно случилось, она поделиться не успела: темногривый здоровяк вновь привлек всеобщее внимание.

Морды и самки, и Урса синхронно повернулись к Кисири. Казалось, львица хотела что-то сказать, но, замявшись и облизнув губы, промолчала.
— Прежде всего, нам нужно отыскать новое логово, — предположил белогривый, чуть повысив голос, чтобы перекрыть негромкий говорок толпы, поднявшийся после того, как Кисири замолчал, оглядывая толпу; Урс чувствовал себя немного неловко: в конце концов, он тоже пропадал невесть где эти недели, и вот, пожалуйста: приперся и сразу влез в разговор, — или попытаться расчистить старое... Эта пещера слишком мала для всех.

Хазира навалилась на подругу теплым боком; полукровка крякнула от тяжести, но не отодвинулась. После бесконечно тянущихся недель разлуки приятно было наконец увидеть до боли знакомую морду.
— Ну эта твоя дрянь хотя бы не ушла, — грустновато пошутила пятнистая; на измочаленную дохлую газель невозможно было смотреть без жалости, и все же это была еда, которой в последнее время недоставало.
Погода торопилась радовать львов: дожди зачастили, так что Пат казалось, что во всех джунглях сейчас не найдется ни одного сухого местечка. Сейчас, правда, ливень постепенно утихал: во всяком случае, так казалось львице. Она слышала, что где-то наверху капли дождя, молотившие по листьям, стали реже. Вода по-прежнему струилась по стволам деревьев вниз, но в просветах между кронами деревьев кое-где было видно посветлевшее небо. Утро принесло с собой долгожданную перемену погоды — и самка дождаться не могла мига, когда снова сможет погреть свою спину под жарким солнцем.

Возбужденно скакавшая вокруг Шарра, наконец, угомонилась, отправившись в другой уголок поляны, где с неподдельным интересом и без малейшей вежливости ввязалась в какой-то разговор. Кисири, договорив, замолчал и принялся осматривать толпу; взгляд его золотистых глаз останавливался то на одном, то на другом льве из тех, кто хотел высказаться. Рядом загомонили, чей-то голос перекрыл возбужденные шепотки, которыми то и дело обменивались хищники. Вид у многих был довольно растерянный.
Пятнистая тоже не обрадовалась. Она по-своему привязалась и к конунгу, и к его странной семье. Фаер всегда был добр к ней. Он дал ей приют, позволил ей остаться в прайде, когда она в этом нуждалась. Она никогда не слышала от него резкого слова, и, каким бы усталым он ни был, он всегда находил возможность ободрить самку, робевшую в незнакомой обстановке среди чужих ей львов... Он помогал и после того, как случился обвал — таскал Брета на своей широкой спине, и не жаловался, что конунгу приходится выполнять работу простого воина.

Словом, Пат заметно помрачнела. Все без исключения заметили отсутствие конунга и его гвардейцев, но в хлопотах и заботах время летело незаметно, часы складывались в дни, а те в недели — и получалось, что никто не видел ни Фаера, ни Рагнарека, ни их темношкурую сестру уже достаточно долгое время. Столько происшествий навалилось на прайд в последнее время...
— А Брет сломал лапу, — невпопад проговорила самка, опуская подбородок на плечо Хазиры в поисках утешения, — Элис говорит, что перелом заживет, и я уже вижу, что он заживает... но он вряд ли выздоровеет окончательно... и никогда не станет воином.

К огромному облегчению Пат, подруга не принялась изливать на нее слова жалости и сочувствия. Это было хуже всего — не то, что Брет сломал лапу, и даже не то, что ему суждено остаться калекой на всю свою жизнь... Больше всего пятнистую ранила жалость окружающих. Их сочувственные шепотки, которые она вроде как не должна слышать, но слышит. Их жалость во взгляде и голосе, когда они обращаются к ней, будто она сумасшедшая мать, обезумевшая от горя и беспокойства за свое чадо. И, что больше всего раздражало львицу — это то, как некоторые из львов обращались с самим Бретом — будто он лишился не одной лапы, а всех четырех. Их, таких сочувствующих, к счастью, в клане было мало, но даже один-двое жалостливых — это чересчур много для самки.

— Конечно! — выпалила львица, едва Хазира успела вымолвить свою просьбу побыть с Пат; сердце полукровки аж запело от радости. Ей было хорошо с ее детьми, но они, как ни крути, всего лишь дети, а дружеского плеча порой очень и очень недостает... близких же отношений, таких, как с Хазирой, у Пат не было больше ни с кем, — я буду очень рада. Ты не представляешь, как я скучала и беспокоилась, пока тебя не было.
Внезапное появление Сиэль стало сюрпризом почти для всех, но пятнистая, повернув голову, убедилась, что и без нее есть, кому помочь упавшей, так что она вновь повернулась к светлошкурой, улыбаясь ей, будто та была солнцем в окне.

— Сказать по правде, с ними не так уж и много теперь хлопот, — сияя, проговорила пятнистая, — разве что нужно присматривать, чтобы Шарра никуда не сбежала. Хотя я ее прекрасно понимаю: сама бы убежала куда угодно от этой сырости, а дети к тому же еще и засиделись в этих джунглях. С тех пор, как, — она невольно понизила голос, — все это случилось, Брет долго лежал, и я была с ним, и Шарре приходилось тоже быть поблизости... Надеюсь, теперь мы сможем хотя бы выходить на небольшие прогулки.
Голос львицы был немного неуверенным: в последний раз, когда она решила вывести детей на прогулку подольше, это закончилось тем, что Шу, детеныш Мисавы, весьма опрометчиво решил подобраться поближе к стаду буйволов, и потерялся, когда те, запаниковав, увлекли его с собой. Хотя матерая, казалось, не винила в этом Пат, нельзя было не заметить, что потеря сына повлияла на Мисаву. Та стала более задумчивой, и все чаще предпочитала проводить время не дома, а на холмах, охотясь там же, порой патрулируя границу вместе с самцами... будто она все еще надеялась отыскать своего потерянного сына, хотя уже весь прайд пришел к выводу, что его почти наверняка нет в живых.

Да, про прогулки — это она, конечно, к месту сказала... Полукровка глубоко задумалась, поглядывая на лапу Хазиры — та выглядела почти нормально, но светлошкурая явно берегла ее, ковыляя на трех.
— А Урс не будет против, что ты проводишь все время со мной? — решив сменить слишком щекотливую тему, Пат перешла на другую, не менее щекотливую, чуть поддразнивая подругу: ни для кого в клане не было секретом, что эта парочка надышаться друг на друга не может.

Хазира вздыхала и мялась, то поднимая пострадавшую лапу с земли, то вновь опуская ее. Полукровка следила за всем этим с сочувствием: хотя сама она лап не ломала, и — повезло же, — даже не растягивала ни разу, ей вполне было понятно, как мается подруга, привыкшая бродить без ограничений. И это ведь даже не перелом! Каково же было Брету! Каково-то ему еще придется в дальнейшем, когда он подрастет еще и будет видеть, что все другие львы свободно охотятся и патрулируют границы, а он... Элис до сих пор не давала никакого точного ответа ни самому Брету, ни его матери, но Пат ведь не была дурой... То, что она чуть раньше высказала Хазире, тревожило ее уже много дней подряд. Лапа заживала, да, это бесспорно, но хромота оставалась, и была довольно заметна.

Нет, впрочем, патрулировать, наверно, он мог бы, если только найдутся ему в компанию терпеливые и неторопливые львы. Да только кто же станет ждать? Зачем тратить на патрулирование дни, если можно завершить его за часы? Может, и на охоте ему когда-нибудь улыбнется удача — в конце концов, его отец тоже был хромым (и его характер это делало совершенно невыносимым), однако же как-то выживал.
Пат, впрочем, не могла припомнить случая, чтобы Брен самостоятельно и в одиночку удачно поохотился — чаще он лишь помогал ей, или вовсе оставлял охоту на львицу, более юркую и проворную.

Торопливо встряхнувшись, чтобы избавиться от непрошенных мыслей, зашедших уже в совершеннейшие дебри прошлого, а заодно и хоть немного просушить шкуру, львица снова лучезарно улыбнулась подруге, заверявшей ее, что она будет поблизости по крайней мере ближайшие дни.
— Можем поменяться, — проговорив это, полукровка неожиданно для себя самой хихикнула, прикрывая лапой пасть, — ой, нет, пойми меня правильно. Я имею в виду, что я могу охотиться, если ты присмотришь за моей малышней. Если вообще можно назвать их малышней.
Она вытянула шею, чтобы разглядеть Шарру. Удовлетворив любопытство и радостно поприветствовав Хазиру, та потеряла к взрослым интерес и теперь увлеченно колупала какой-то корешок, то ли пытаясь выковырять из-под него жука, то ли просто не находя себя от безделья.
— Думаю, Шарре уже пора вовсю обучаться охоте, — с сомнением она качнула головой; ей все казалось, что ее дети так малы, а ведь они уже почти мать переросли, и жрут тоже за десятерых, — в следующий раз возьму ее с собой. Глядишь, устанет, тогда проще будет сдерживать ее.

Казалось, что Хазира ненадолго задумалась. В глазах ее появилось на несколько мгновений странное выражение, которого полукровка не могла распознать — впрочем, тряхнув головой, она даже задумываться об этом не стала. Какая разница, если все-таки во всей этой кутерьме с землетрясением и последовавшим долгим дождем они все равно были в безопасности и даже в относительной сухости? К счастью, пятнистой было невдомек, какие мысли обуревали ее подругу: она и в самом деле не предлагала ничего такого... и уж Урсом не интересовалась ни в каком плане, даже немного побаивалась белошкурого самца, который в последнее время казался ей уж очень суровым.
— Ага, — с энтузиазмом откликнулась львица на предложение прогуляться на холмы, — скорее бы уже солнце выползло... Еще немного — и нам придется отращивать себе плавники.

Она мельком глянула в сторону остальных: львы горячо обсуждали расчистку пещеры и последующие действия. То и дело слышался басок Кисири и резкие, чуть напомнившие полукровке Мисаву, интонации одной из охотниц, взрослой темношкурой самки. В этом деле помощи от пятнистой ждать не приходилось: она была слишком щуплой и мелкой, чтобы помочь хоть чем-то. Лучше уж заняться привычным и любимым делом — обеспечить тех, кто будет заниматься расчисткой, свежей пищей, которой в последние дни, кстати, было не так уж много. Клан, конечно, не голодал, но за последние дни Пат, кажется, ни разу не ела досыта. Это пошло ей даже на пользу: сытая жизнь с подрастающими детьми расслабила ее, и если прежде пятнистая проходила не один десяток километров в день, прежде чем находила что-то съестное, то теперь она частенько питалась тем, что приносили остальные, а если выходила на охоту сама, то это случалось далеко не ежедневно.

Хазира вдруг припомнила их первую встречу, и ее голос оторвал пятнистую от сладких грез о том моменте, когда она вгрызется в сочную ляжку какого-нибудь животного.
Пат медленно склонила голову, соглашаясь: да, конечно же, она помнила, как они встретились. Взлохмаченная шерсть на ее загривке медленно поднялась дыбом... да, ей было, что вспомнить. На миг самка будто вернулась в ту промозглую ночь на холмах, когда она изрядно перетрусила, завидев незнакомую львицу.
Какая же она тогда была трусиха... Ее пугал практически весь мир, огромный и незнакомый; Брен, невесть почему выбравший полукровку своей спутницей, пугал ее еще больше, но все равно она льнула к нему, надеясь то ли заслужить его признание, то ли попросту оттого, что другого выбора в тот момент не видела. Он даже тогда умудрился показать всю свою суть, устроив безобразную драку то ли из-за того, что Хазира чересчур резко ему ответила, то ли по любой другой причине (этого Пат, к счастью, уже не помнила) — и полукровка вновь, как тогда, ощутила, как низ ее брюха резко свело от животного ужаса.

— Помню, — немного торопливо, осипшим вдруг голосом проговорила она, невольно шаря вокруг глазами в поисках Яшмы: именно тогда она встретила мелкого, умирающего с голоду щенка и взяла его под свою опеку — и этот шаг стал первым на ее пути к самой себе, к той львице, которой она сейчас была. Шакала, впрочем, не было поблизости: он давно уже вырос, и, хотя явно испытывал привязанность к своей опекунше, все же большую часть времени передвигался вполне независимо от нее, предпочитая скрываться глубже в лесу, подальше от шумного львиного сборища, — как не помнить...
Постепенно успокаиваясь, она сделала глубокий вдох, пригладила лохматый загривок, медленно потянулась к Хазире, легонько боднув ту в плечо. Нет, больше Пат не была тем щуплым запуганным подростком, но и храбрецом не стала: так, ни то, ни другое. Уход за Яшмой, а потом и появившееся собственное потомство все же постепенно заставили ее поверить в себя, и не однажды самка вставала на их защиту, дрожа от страха глубоко внутри, но внешне оставаясь спокойной. Окружающий мир перестал ее пугать — и жизнь, пожалуй, наконец была прекрасной.

— Да, — уже совершенно другим тоном, спокойно и размеренно, так же, как говорила с детьми, наконец, промолвила пятнистая, — можно. Брету пока рановато идти так далеко — ему придется еще пару недель подождать... Но Шарру можем взять хоть сегодня.

- Чешую! – с тоской вздохнула Хазира, мельком оглядев свое грязное тело. Перемазалась она вся, пока Урс волок ее с холмов в джунгли. Грязно-серый живот, на котором колтунами повисли комки земли, «тигриная» спина, в зеленую от травы, полосочку. Кошмар. Думать не хотелось, сколько придется истратить времени на то, чтоб привести себя в порядок. Хотя, теперь-то в ее распоряжении чуть ли не целая вечность. Лапа снова дала о себе знать, стоило золотошкурой неловко опереться на нее. Издав очередной тихий стон, она перевела взгляд на пат и заметила, как изменилась морда подруги. Та, будто в прострации сидела, глядя куда-то в одну точку, пока тихо не произнесла:
- Помню, как не помнить…

И это был не вопрос, это было утверждение, которое означало, что та самая ночь, да и все что потом произошло, впечаталось в память обеих кошек. Молодые и глупые. Это все что можно было сказать про обеих. Пат прильнувшая к Брену ради защиты и… Хазира так до сих пор  и не смогла сказать чего еще. Лев не был умен, ни деликатен, ни скорее всего, ласков. Львице все это удалось испытать на своей шкуре, пока она, упрямая как овца, пыталась «вырвать» Пат из его лап, чтоб у полукровки, по ее мнению, была лучшая жизнь. Что-ж, добилась своего. Брен теперь неизвестно где. Да и Пат теперь не та перепуганная девочка для битья, которая боялась сказать слово поперек своему... кому своему? Хазира даже слово такое подобрать не могла. Будто рабыня у хозяина. И все же вспоминая то время золотошкурая не ощущала в себе чувства удовлетворения содеянным. Одно беспокойство и мучительную тяжесть от того, что она все же сделала что-то не так. Где-то напортачила и что-то испортила, а теперь как маленькая львена не знает, пора уже прятаться или все еще делать вид, что все хорошо?

- Да мне тоже, как бы… - ответила Хазира на слова Пат о том, что Брету нельзя далеко ходить. Пошутить на тему того, что львенок тичной копией отца растет, она не рискнула. Все же золотошкурой хотелось, чтоб Брет вырос таким же симпатичным, милым и понимающим как ее возлюбленный. Чтоб самкам самим хотелось с ним быть, а находиться рядом, потому что страшно и другого выбора просто нет. Выбор, правда, по ее мнению, всегда был. Не было его только тогда, когда гиены глодают твои кости. Но озвучивать все это она не собиралась, как и браться за воспитание Брета. Тут уж она власти не имела, надеясь только на то, что Пат сама справится с воспитанием обоих детей.

От размышлений оторвал Кисири. Хазира как-то не стала спрашивать какого лешего он тут разкомандовался. Она вообще слабо разбиралась в том, кто в семье Фаера первый, а кто второй, а кто как его… этот… заместитель.
- Да… э… Кисири, мы будем на холмах. – имя далось с трудом. Раньше она мало пересекалась с этим самцом, а потому почти не запомнила ни его внешность, ни то, чем он занимался. Патрулями, наверно...
- Милая, подожди меня, я на мгновенье. – негромко сказал она полукровке. Не на долго оставив Пат, Хазира доковыляла до своего самца и сев перед ним, осторожно повернула его голову к себе, пользуясь для этого здоровой лапой, а затем, лизнув в нос негромко сказала:
- Я побуду с Пат. Не скучай без меня и… будь осторожен. Люблю тебя. – она улыбнулась, а потом не давая времени на размышление или на то, чтоб заграбастывать ее в объятья, быстро поковыляла обратно, морщась при каждом шаге, когда раненая лапа отдавала колкой стреляющей болью выше, куда-то в плечо.
- Ну вот, теперь без дела точно не останемся. – не то радостно, не то  взволнованно произнесла она, добравшись до Пат и оглядываясь по сторонам, в поисках тех, кого им доверили.

Квест для Сигрид и Брета!

Дадаизма, красивая молодая гиена с на редкость запутанным именем, и не менее запутанной пышной кудрявой гривой, стояла сейчас на высокой ветке одного из деревьев в джунглях. Как она туда залезла самка уже и не помнила, может и помог кто, а может сама забралась по поваленному рядом стволу и дальше по веткам.

В любом случае это было совсем сейчас неважно. Сейчас вообще все на этом свете было для девицы неважным, второстепенным и совсем не заслуживающим внимания. То можно было понять по ее выражению морды: перекошенная гримаса горя и отчаяния, пересекаемая словно рвами на шкуре темными следами от слез. Глаза ее были почти слепы сейчас от слез, все что видела кудрявая было расплывчатым и непонятным.
Хотя, смотря вниз с дерева, с которого собираешься спрыгнуть, так ли важно, что внизу?.. Раз уж собираешься прыгнуть насмерть. 

На самом деле стояла она на этой ветке уже добрые десять минут. Сначала не прыгала из-за того, что еще не до конца прорыдалась, а потом из-за того, что не до конца еще успокоилась. Лишь когда пятнистая лапа стерла с юной мордочки последние слезы, позволяя своей владелице все-таки оценить высоту, с которой придется прыгать, гиена начала собираться силами.

— Эй, там... внизу! Посторонитесь!

Выкрикнув эту фразу во все горло, чуть не распугав всех птиц с соседних деревьев, красавица в последний раз глубоко выдохнула и все-таки шагнула.

Шагнула вперед двумя передними лапами, оттолкнувшись от своей последней в жизни опоры задними. И стремительно понеслась вниз.