Крокодилы только с виду такие ленивые и неповоротливые. Вирро не раз видел издалека, как быстро они хватают добычу, как сильны их челюсти и молниеносна реакция. Тогда он едва улавливал движение их голов, едва мог разглядеть свернувшие на солнце зубы, как чудовищный хищник, сомнув пасть, уже тащил в воду зазевавшуюся антилопу или зебру. Поэтому у водопоя травоядным нужно быть предельно осторожными. Но сейчас все иначе! Теперь рептилия - добыча, они с Фурой - грозные хищники! Вирро потряс лапой перед мордой врага, и ему показалось, что в затянутых пленкой глазах крокодила мелькнуло ленивое, как медленно проплывающая по реке сытая птица, удивление.

- Ну давай же, красавец мой, - дразнил его Вирро, отлично понимая, что хотя бы часть его комплиментов крокодил точно распознает. Вообще-то по логике Фурахе стоило бы отвлекать зверя, пока лев, будучи сильнее и крупнее, бил бы его лапой по затылку, но он не хотел - не мог - просить подругу подвергнуть себя такой опасности. Лезть на рожон - его великое и любимое дело! Вирро гарцевал на кончиках пальцев, готовясь в любой момент отпрыгнуть, если только заметит, что крокодильи челюсти приоткрылись хоть на дюйм. Пару раз он шарахался в сторону, уверенный, что смертоносная атака вот-вот  наступит, но рептилия лишь щелкала зубами и пыталась достать его с куда меньшей быстротой, чем он ожидал. Вирро озадаченно повел ушами - его что, пытаются переиграть? Внимания усыпить, так что ли?

- Мой дорогой обед, возможно, ты умнее, чем кажешься, - вежливо проговорил Вирро, продолжая танцевать вокруг крокодила. Его нервы были напряжены до предела. Краем глаза он увидел Фуру, которая подскочила совсем близко... чтобы получить нехилый удар по челюсти. - Эй! Ты как с дамой обращаешься, динозавр недоделанный?! - взревел Вирро и ударил когтями крокодила внизу вверх, стараясь попасть по брюху, где чешуя была помягче. Крокодил послушно обернулся и решил, что настало время для быстрого удара - Вирро едва успел отскочить. С двух кривых, неглубоких царапин закапала кровь. Вот же зараза!

Фураха уже вцепилась во врага сзади и умудрилась приподнять его. Крокодил беспомощно заболтал лапами, его морда погрузилась в воду. Вирро успел восхищенно присвистнуть, прежде чем шагнуть к извивающейся рептилии, наугад вдарить ей лапой туда, где, по его соображениям, находилась голова - крокодил шипел, плевался и извивался, вспенивая воду и пытаясь выбраться из крепких львиных объятий - так вот, от одного удара он обмяк на пару секунд, и их хватило, чтобы Вирро вцепился ему в затылок и крепко сжал зубы. Буйвол или крокодил - слабое место у них одинаковое.

Охота вышла любопытной. Когда все кончилось, он устало опустил голову и слабо улыбнулся.

- Вон он как, на крокодила охотиться, - выдавил Вирро, чувствуя зверскую усталость. Адреналин схлынул с него волной, в лапе пульсировала боль. Пару секунд назад все его чувства были напряжены до предела - уворачиваться от крокодила, не дать крокодилу обратить внимание на Фуру...
Но, несмотря ни на что, на его губах играла улыбка, которую он не мог бы убрать, даже если бы очень-очень хотел по каким-то странным и непонятным причинам. Они и впрямь завалили водного хищника!

- Ты как, в порядке? Он тебя нехило так хвостом вдарил, - спросил он, слизывая с лапы кровь.

Вот теперь-то дело наконец-то пошло на лад! Правда, Фур порой чувствовала себя так, будто к концу драки останется без всех зубов, да что там, и без обеих челюстей. Крокодил, конечно, был дезориентирован, его задние лапы болтались в воздухе, хвост не находил опоры, а морда ушла целиком в воду — мутную благодаря их совместным усилиям. Но львица знала, что даже лишенные зрения крокодилы бывают очень опасны. Что ему эта муть, если он целыми днями видит перед собой подобное? И привык полагаться не только на глаза, но и на движение поблизости?..
К счастью, Вирро тоже это знал. И тоже уже получил пару ранений, позволивших ему ясно осознать, что они сражаются не с хилой газелью, а с таким же, как они, хищником, возможно, даже еще более совершенным. Вон какая у него броня на спине! Фураха не отказалась бы завести себе такую... так, о чем это мы?

Пока она мотала головой, стараясь задрать ее как можно выше, а заодно и все время получала по морде и спине хвостом — к счастью, самым основанием хвоста, так что нормально размахнуться у крокодила возможности не было, потому и удары получались неприятные, но не такие, чтобы заставить львицу отпустить; так вот, пока она держала крокодила, Вирро вовсю пользовался тем, что зубастые челюсти рептилии уткнуты в песок, и бил его по голове раз за разом, сильно, без жалости.
А потом в какой-то момент лев вдруг сунулся мордой прямо в воду, схватил крокодила, вцепился...  и через несколько мгновений Фураха ощутила, как мощное тело рептилии вдруг стало слабым и мягким, и хлеставший по ней хвост только бессильно дернулся несколько раз, прежде чем упасть в воду. Задние лапы тоже подергивались, но крокодил уже никуда не мог убежать, и уж тем более никого не мог увлечь за собой на глубину. Львица сделала несколько шагов назад, на сушу, Теперь она наконец-то разжала ноющие челюсти, роняя свою добычу в прибрежный песок.

— Эмммм, — она несколько раз открыла и закрыла пасть; мышцы, конечно, болели, и суставы, кажется, тоже… но вроде бы все зубы остались на своих местах. Иначе как чудом это не назовешь, — кажется, я в порядке. Болит все, — она рассмеялась от облегчения и оттого, что эта напряженная охота наконец закончилась — и как закончилась! — но вроде бы ничего серьезного.
Еще раз окинув критическим взглядом их самих и их добычу — крокодил казался ей таким огромным, когда они сражались! А теперь стало понятно, что он не так уж велик, и добытого мяса едва ли хватит, чтобы хорошенько наесться двоим молодым и активным львам. Даже обидно немного… И все же они молодцы, сладили с таким непривычным и опасным противником!
— Видела бы меня мама, — смешливо фыркнула львица, энергично встряхиваясь и подняв в воздух целую тучу брызг, — хотя, наверно, ей лучше не видеть меня такой. Волноваться ведь будет.

Она заходила туда и сюда, помахивая напряженным хвостом, разминая напряженные после драки лапы. Впрочем, хватило ее ненадолго; еще до охоты она чувствовала себя изрядно оголодавшей, а теперь, потратив столько сил, и подавно. 
— Ну что, попробуем, ради чего мы все это затеяли, — с энтузиазмом воскликнула львица.
И хотелось бы сказать, что приступила к трапезе, но позвольте-ка, как же его жрать? Крокодил лежал на пузе, и хотя Фураха с энтузиазмом куснула его за спину в попытке расположить поудобнее, ее зубы лишь скользнули по крепкой чешуе. И это он еще был молодой! Как прокусить шкуру старого, матерого крокодила — и вовсе было загадкой; может, их и не ест никто, кроме других крокодилов?..
Как бы то ни было, но, пару раз потыкав рептилию носом, с помощью Вирро Фур все-таки совладала с тушей, перевернув ее и обнажив светлое, покрытое мягкими чешуями брюшко. И там у хвоста уже была прокушена шкура: как раз там, где она схватила крокодила, чтобы удержать. В это место львица и впилась зубами, придавив крокодила лапой, раздирая кожу и обнажая наконец-то странное на вкус и запах мясо. Вроде бы красное, но не такое красное, как у животных саванны; но все же это было мясо, и когда первый кусок скользнул в горло, хищница заурчала от удовольствия.

Отредактировано Муфаса (9 Дек 2025 09:09:19)

Густой и тягучий вечер опускался на землю, придавливая к ней запахи крови, влаги и усталости. На небе, выцветшем до бледной лазури на западе и уже подёрнутом сизым дымком на востоке, так и не появилось ни облачка — лишь безжалостное, угасающее солнце, цеплявшееся за край мира. Его косые лучи пробивались сквозь редкие пальмовые кроны, отбрасывая длинные, искажённые тени, в которых плясали мириады пылинок. Клочки тумана, что пытались было сгуститься в низинах у реки, робко серебрясь в последнем свете, таяли на глазах, словно испуганные призраки, не в силах противостоять накопленному за день жару. Воздух оставался неподвижен, густ и звонок от звенящей в ушах тишины, наступившей после бури.

Именно в такой, казалось бы, безмятежности слова Нео — эти тихие, хрипловатые слова — повисли звенящей пустотой, ударив в самое нутро с такой силой, что Онийола на миг перестала чувствовать боль в лапах и тяжесть в мышцах. «...готов ему глотку рвать за тебя... за вас.» Глотку рвать. Не за добычу, не из голодной ярости, а... за неё. И за Пана, да, конечно, но этот поправленный, спотыкающийся акцент на «тебя» пронзил её, как молния, оставив после себя не боль, а странное, сжимающее всё внутри тепло и леденящую панику одновременно.

Её взгляд, уткнувшийся в окровавленное мясо, застыл. Челюсти, готовые было вонзиться в плоть, разжались. Она почувствовала, как по загривку и вдоль позвоночника пробежала волна жара, несвязанная с вечерней духотой. Смущение, густое и липкое, затопило её. В ушах зазвучал собственный, учащённый стук сердца, заглушая шелест травы. Что ему ответить? Как выглядеть? Сделать вид, что не расслышала? Шуткой отмахнуться? Но в горле стоял ком, а разум, обычно острый и практичный, метался загнанным буйволом.

Он это сказал. Вслух. Про глотку. Идиот. Прекрасный, бесстрашный, совершенно сумасшедший идиот. «Что я теперь должна делать? Сказать что-то в ответ. Надо что-то сказать. «Спасибо»? Звучит глупо. «Я тоже»? Нет, нет, нет, это уже слишком, это откроет дверь, за которой непонятно что, а я... я не знаю, что там. Я не знаю, что со мной происходит. Это как лихорадка, только внутри, и от неё не спрятаться в тени, не спрятаться вообще НИГДЕ. Это тревожит. Это пугает. Это... прекрасно. И от этого ещё страшнее!»

Пантелеймон, к её облегчению и новому напряжению одновременно, внезапно отвлёкся прямо посреди трапезы, что случалось с ним крайне не часто. Его острый носик затрепетал, уловив что-то в воздухе — может, отдалённый писк грызуна, может, просто игривый порыв ветерка, доносящий запахи с другого берега.
— Эй, я тут мимоходом патруль проведу, никуда без меня не рыпайтесь! — бросил он небрежно, даже не глядя на них, и скользнул в сторону кустов (Йола была отчасти уверена, что эти кустики тоже служили одним из пунктов назначения ласки, и вовсе не для патруля), его коричневая спинка на мгновение мелькнула среди жёлтых стеблей и исчезла.

Они остались одни. Вернее, так казалось. Эта внезапная, зыбкая приватность оказалась ещё невыносимее. Онийола глубже наклонилась к туше, делая вид, что с величайшим вниманием выбирает место для укуса. Её ноздри раздувались, вдыхая терпкий запах свежего мяса, но мозг отказывался обрабатывать сигналы голода. Все её чувства были прикованы к тёплой фигуре льва рядом. Она чувствовала исходящий от него аромат, слышала лёгкий, уже успокаивающийся звук его дыхания.

«Он ждёт? Ну, конечно, ждёт. Он что-то сказал, и теперь ждёт. А я сижу тут, как дура, и притворяюсь, что еда интереснее. Говори же что-нибудь, Йола. Хоть что-нибудь. Скажи, что он тоже безумец. Скажи, что без него... что без него эта победа была бы пустой. Или горькой. Или её бы не было. Скажи, что когда он бросился на того крокодила, у тебя внутри всё оборвалось. Не от страха за добычу. От страха за него.»

И хоть Нео, возможно, ничего не ждал, для Онийолы это значения не имело — она уже себя накрутила. По полной программе.

Йола оторвала крошечный, почти символический кусочек мяса, давясь им. Вкус не долетел до сознания. Мышцы челюсти работали автоматически. Внутри же бушевала тихая буря. Страх проигрывал чему-то другому, чему-то упрямому и наливающемуся силой, что поднималось из самой глубины, из тех потаённых уголков, куда она боялась заглядывать уже какое-то — слишком долгое — время. Это чувство было незнакомым, огромным и неудобным, как чужая, слишком просторная шкура. Но сбрасывать её уже не хотелось. Потому что она грела.

— Ты... — голос сорвался, и Йола прокашлялась, очищая его от несуществующей помехи, — Ты сегодня идиот, да. Самый большой идиот на этой стороне реки, — Онийола произнесла это тихо, почти шёпотом, глядя не на него, а на свою лапу, всё ещё лежащую на боку антилопы; пальцы слегка сжались, впиваясь когтями в жёсткую шерсть, — И если бы ты... если бы с тобой что-то случилось из-за этой тупой антилопы... — она замялась, подбирая слова, которые не звучали бы как признание, но были им. — Тогда и эта победа, и весь этот такой же идиотский путь... стали бы не нужны. Мне. Понял?

Только тогда Йола, окончательно и бесповоротно игнорируя голос разума с вечным: «В смысле? А как же Найта?», рискнула на мгновение поднять на него взгляд. Сейчас Онийола была готова, хотя бы даже на этот вечер, послать в бездну и Найту, и свои призрачные, ничем не подкреплённые идеи о местоположении подруги. Сейчас зелёный глаз, уставший и серьёзный, но зато ясно видящий, искал именно в Его — Нео — чертах понимания, страшась того и жаждая одновременно. Она сказала это. Не назвала вещи своими именами, но выложила на песок свою уязвимость, свой страх потери, поставила кого-то ещё, помимо подруги, в центр своей маленькой вселенной. Это было так непривычно и так страшно, будто она сбросила с себя всю защиту, начиная от клыков и заканчивая шкурой.

И в этот самый миг, когда воздух между ними сгустился, наэлектризовался немым вопросом и немым ответом, из-за другого бока туши, прямо из-под сгиба задней ноги антилопы, медленно, как сурикат из норы, поднялась знакомая коричневая макушка с округлыми ушками. Затем появилась пара маленьких, чёрных, невероятно выразительных глаз. Пантелеймон не объявлял о своём возвращении. Он просто подглядывал. И его взгляд, полный лукавства, преувеличенной бдительности и немого крика «я всё вижу!», был направлен прямо на них.

Всё напряжение, все робкие порывы внутри Онийолы лопнули с оглушительным «буль», ткнувшийся в колючку. Из её груди вырвался звук — не то сдавленный смешок, не то хриплый, усталый вздох облегчения и досады одновременно. Она покачала головой, и тень улыбки скользнула по её морде.

— И? — спросила она сухо, не сводя с него взгляда. — Что разведал, адмирал?

— Территория чиста! — торжественно провозгласил Пан, вылезая целиком и отряхиваясь с таким видом, будто совершил многодневный рейд, дал отпор ястребу и переплыл крокодилью реку одновременно, — Ни гиен, ни шакалов, ни других любопытных рож. Хотя... — многозначительно взглянул то на Нео, то на Йолу он, — некоторые здесь явно планировали устроить себе развлечения поважнее ужина. Но я пресек! Бдительность — наше всё. Не расслабляемся, не распускаем лапы. Трапеза продолжается!

Онийола хмыкнула — уже по-настоящему, с лёгкостью, вернувшейся в голос. Разочарование было, да. Но было и странное облегчение. Момент прошёл, давление спало, а вместе с ним отступила и паника. Осталось лишь смутное, тёплое послевкусие от почти-признания и ясное понимание, что путь к тому, о чём она боялась думать, всё же был начат. Пусть и под присмотром неутомимого, назойливого, бесконечно дорогого сторожа.

— Ладно уж, — сказала она, и в интонации снова зазвучала привычная, немного усталая мягкость. — Если адмирал дал добро, значит, можно есть. А то я уже забыла, какая эта антилопа на вкус.

И на этот раз, когда её челюсти сомкнулись на мясе, она почувствовала и его вкус — солёный, богатый, живительный. И тепло, идущее не только от туши, но и от черногривого льва, сидящего рядом. И даже от болтливой ласки, снова устроившейся на своём посту. Всё было сложно, страшно и неловко. Но в этом вечернем, жарком воздухе, среди пыльной травы и запаха крови, это — её место. И, возможно, оно было правильным.

Отредактировано Онийола (21 Дек 2025 19:20:14)

Отсветы алой полосы на западе падали на песок, на траву, на бока антилопы, окрашивая мир в тёплые, кроваво-медовые тона. Зной, однако, не думал отступать. Он висел в неподвижном воздухе плотным, душным покрывалом, пропитанным запахами — густым, сладковатым душком свежего мяса, терпкой пылью выжженных трав, едва уловимым солоноватым дыханием далёкой реки и их собственным, звериным запахом пота, крови и усталости. Окружающая тишина была не абсолютной: в ней звенели высокие, назойливые голоса цикад, доносился с мелководья редкий, приглушённый всплеск и шелест жёстких стеблей под чьими-то невидимыми лапками. «Я думаю, что понимаю тебя»... прозвучало как, пусть не громкий, но твёрдый удар по натянутой струне внутри Йолы. Слова не разрешили смятения, но придали ему новую, странную форму. Не отрицание, не шутка, а попытка встать на её место. Это было больше, чем она ожидала, и от этого смущение не ушло, а лишь переквалифицировалось во что-то более сложное.

Делая вид, что полностью поглощена отрывом очередного куска от рёберной части, Онийола краем взгляда наблюдала за Нео. За тем, как работают его челюсти, как напрягается шея под тёмной, слипшейся гривой, что за их путешествие по Пустыне успела чуть отрасти, а с возрастом — Йолка не сомневалась — грозилась превратиться если не в роскошную, то в гордую копну чёрной (и очень мягкой, как она могла судить — тут бы Йолка залилась румянцем, если бы умела — после всех тех разов, когда засыпала, прижимаясь близко-близко в холодные ночи) бездны. За тем, как он замолчал, уставившись в пространство перед собой, и в его обычно таких уверенных, иногда насмешливых и, часто, грозно-ворчливых глазах появилась та самая задумчивая, почти робкая тень, которую она ловила на себе раньше. Раньше это её слегка раздражало, потому что выбивало из привычного равновесия — непонятно было, чего он хочет, чего смущает, и, что главное, чего молчит-то. Хотя сама Йо-йо была не лучше, совершенно не заметно для себя пуская точно такие же (или крайне похожие) взгляды уже в его сторону (но вы не понимаете, это другое!). Теперь же это щемило сердце какой-то острой, кисло-сладкой болью.

Её же мысли путались, натыкаясь на стену собственного невежества. Что она чувствует? Она как будто знала и совершенно не понимала одновременно, словно в ее теле жило две Онийолы, говорящие о разном синхронно. Если пытаться разбирать по косточкам... Это не было похоже на простую дружбу, как с Паном — с ним всё казалось ясно: преданность, забота, вечные споры и абсолютное понимание без лишних слов. С Нео... с Нео было иначе. Его присутствие согревало и тревожило так же сильно, в одно и то же время. Его взгляд порой заставлял шерсть на загривке подниматься, но не от опасности, а от какого-то внутреннего электричества. Мысль о том, что он может исчезнуть, умереть, вызывала не просто грусть товарища по несчастью, а холодную, всепоглощающую пустоту, перед которой меркли даже её собственные мечты о Севере и поисках Найты.

Но что это? Что это за чувство? Как оно называется на самом деле? — её внутренний голос звучал растерянно. Она вспоминала ту небольшую бродячую группу, что подобрала её на какое-то время. Там было двое самцов — один другого наглее. И несколько самок. Она, тогда ещё подросток, наблюдала со стороны за их взаимодействием. Видела, как львицы терлись о бока обоих львов, как один в ответ тыкался в них носом, а другой — кокетливо мог щёлкнуть зубами над чьим-то ухом. Слышала их низкое, довольное мурлыканье. Видела игры, преследования, тихие совместные дремоты на солнцепёке. Всё это казалось ей тогда частью сложного, непонятного ритуала выживания группы. Отношения? Привязанности? Для неё, выросшей в мире, где были только мать, а потом — Икира, Старая леди, и, конечно же, Найта, чисто женский круг забот и выживания, самцы были либо угрозой, либо далёкими фигурами на горизонте. Более "близкое" знакомство с одним из тех "лидеров" ей вообше бельмо на глазу оставило, о каком доверии могло идти речь? Романтика? Это слово слышалось пустым звуком, лишённым какого-либо конкретного смысла. Ей не с кем было об этом поговорить, не у кого спросить. Только инстинкты, смутные и глухие, да отрывочные картинки из прошлого, которые сейчас, рядом с Нео, вдруг обретали ослепительно пугающую ясность.

Пантелеймон, насытившись первым жадным приступом голода, теперь деловито и аккуратно отделял маленькие, избранные кусочки. Он не вмешивался в тягостную паузу, но его чёрные глазки-бусины скользили между ними с выражением предельной осведомлённости. Он всё видел. И, кажется, даже понимал больше, чем они сами, что лишь подливало масла в огонь её смущения.

Нео молчал, и это молчание становилось невыносимым. Оно висело между ними, как эта вечерняя жара — плотное, ощутимое. Нужно было его разбить. Сделать что-то, сказать что-то, пусть неумело, пусть косноязычно, но не дать этому хрупкому, новорождённому чему-то задохнуться в неловкости.

Онийола отодвинула от себя обглоданную кость. Её движения оставались медленными, усталыми. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и её взгляд снова упал на Нео. На его лапу, лежащую рядом на песке. Когти втянуты, шерсть вокруг подушечек в грязи и запёкшейся крови. Безотчётно, движимая импульсом, который опередил мысль, она чуть сдвинула свою собственную, ещё самую малость влажную от речной воды, лапу. Не приблизила вплотную, нет. Лишь слегка, почти невесомо, коснулась краем своей подушечки края его. Не поглаживание, скорее... едва уловимое прикосновение, мгновенное соприкосновение тепла, твёрдости, живой плоти. Жест на грани случайности, но исполненный такой напряжённой намеренности, что её собственное сердце ёкнуло. Она тут же отвела лапу, как обожжённая, но сделанного было не вернуть.

— Не надо... не надо быть вне себя, — проговорила Онийола, и голос её звучал низко, с непривычной для неё самой мягкостью, пробивающейся сквозь хрипоту истомы, — От ярости... голова кружится. И решения глупые принимаются, — сделала паузу, глотая пропахший охотой воздух, — Лучше... лучше просто быть рядом. Чтобы знать, что... что не один. Что есть за кого драться. И кого... — запнулась, не в силах выговорить «кого защищать». — И ради кого вылезать из самых глубоких ям.

Она рискнула поднять на него взгляд. Не прячась, не делая вид, что смотрит мимо. Её зелёный глаз, отражающий багровое закатное небо, был полон немого вопроса, страха и странной решимости. Она не назвала это чувство. Не смогла бы, по крайней мере сейчас. Но в этих обрывистых, неуклюжих словах, в этом мимолётном касании было всё: признание его важности, страх его потерять, и смутная, пугающая надежда на то, что это «рядом» может значить нечто большее, чем просто совместный путь куда бы то ни было.

Пантелеймон откашлялся. Негромко, но очень выразительно. Он не сказал ни слова, просто перекатил свой кусочек мяса на другую сторону от себя, демонстративно уткнувшись в еду, но его вся поза кричала: «Я всё ещё тут, знаете ли! И я всё вижу! Но из уважения к моменту... на секунду притворюсь камнем».

Йола чуть дрогнула от сдерживаемого смеха — нервного, сбивчивого. Этот мелкий негодник был как глоток реальности, возвращающий её с небес на землю. На землю, где они сидели у добытой с боем туши, где пахло смертью и жизнью единовременно, где её лапы ныли, а сердце билось неровно и громко.

— Мы... мы потом поговорим, — выдохнула она наконец очень тихо, почти шёпотом, и это прозвучало не как обещание, а как просьба. Просьба не только о передышке и желании остаться совсем наедине когда-нибудь, когда станут готовы, но и просьба о возможности разобраться в этом водовороте, который бушевал внутри неё. — Ладно?

И, словно ища спасения в привычном, в том, что не требовало таких душевных затрат, она снова наклонилась к мясу. Но теперь она уже не просто ела. Она чувствовала тепло его тела в полушаге от себя. Слышала его дыхание. И в каждом куске, который она проглатывала, был не только вкус победы над крокодилом, но и горьковато-сладкий привкус победы над собственной слепотой. Она ничего не знала о романтике. Не умела флиртовать. Не знала правил этой игры, и от ее попыток в ухаживания любые куропатки точно бы разбежались. Но она знала, что этот черногривый лев с тёмно-зелёными глазами стал для неё точкой некоевого отсчёта. И от этой мысли было одновременно невыносимо страшно и невероятно, до дрожи в лапах, спокойно.

— Да... Нам не помешает отдых.

Багровый шар солнца, точно уставший от дневного зноя, налился тяжёлой густотой и, цепляясь за зубчатый горизонт, продолжал своё неторопливое скольжение вниз. Длинные, искажённые тени пальм и редких кустов вытянулись, как тёмные щупальца, жадно ползущие по охладевающему песку. Воздух, однако, не спешил остывать. Он висел густой, душной пеленой, пропитанный концентрированным запахом свежих внутренностей и влаги. Накопленный за день зной поднимался от земли волнами, искажая очертания далёких дюн и делая речную гладь на горизонте зыбкой ртутью. Редкий шорох наполнил молчание между словами — то ли ящерица скользнула в укрытие, то ли высохший стебель, наконец, сдался под собственной тяжестью.

Это его почти неуверенное «Хорошо» не принесло успокоения, но создало некое временное, шаткое перемирие с самими собой. Оно повисло в воздухе, как обещание, отложенное на «потом». И это «потом» теперь жило где-то в груди Онийолы, маленьким, трепетным, неумолимым существом. Его тепло, плечо, плотно прижавшееся к её боку, его грива, пахнущая пылью, речной водой и им — всё это было одновременно и якорем, и бурей. Якорем, потому что в этом прикосновении таилась несокрушимая, простая реальность: он здесь. Живой, целый, тёплый. Бурей, потому что каждое волокно её существа отзывалось на это прикосновение тихим, сокрушительным гулом, похожим на отдалённый гром перед ливнем. Она сидела, не шевелясь, боясь спугнуть это хрупкое равновесие между изнемождением, сытостью и этим новым, всепоглощающим смятением чувств.

Избегая прямого контакта с его глазами, её взгляд скользил по окружающему миру, выискивая в нём хоть какую-то опору, точку, за которую можно зацепиться. Жёсткие, колючие травинки, примятые их телами, издавали едва слышный, сухой треск. Пантелеймон, насытившись, устроился неподалёку на пригорке, превратившись в коричневый, внимательный бугорок. Его блестящие зенки были прикрыты наполовину, но Йола знала — он не спит. Он наблюдает. Всегда наблюдает. И в его молчаливом, преданном бдении таилась своя, особенная форма любви — бесцеремонная, вечно всё комментирующая, но абсолютно надёжная. Мысленно она послала ему слабый импульс благодарности. За всё. За его безумие у реки. За эту секунду притворного невмешательства сейчас.

Желудок, наконец наполненный тёплым, тяжёлым мясом, посылал в мозг волны сонной благодати. Ломота в лапах притупилась, превратившись в далёкое воспоминание. Тело, измотанное до предела, требовало покоя. Но разум, взбаламученный невысказанным, продолжал метаться. Она сказала «потом». Он тоже сказал «потом». «Что будет в этом «потом»? Где? Как? Что я скажу? Что я вообще могу сказать, кроме того, что его присутствие заставляет мир казаться... иным?» Не таким одиноким. Не таким безнадёжным. Даже Север, эта вековая тоска, эта пустота, оставленная Найтой, казалось, отступила на шаг, уступив место более простой, более жгучей потребности — потребности в этом тепле рядом.

Ола медленно, дабы не нарушить хрупкий контакт их тел, опустила голову, прижавшись подбородком к своей передней лапе. Веки налились свинцом. Сумерки сгущались стремительно. Лазурь неба на востоке уступала место глубокому индиго, усеянному первыми, робкими искрами звёзд. На западе тлела завораживающая полоса кроваво-оранжевого пепла. И в эту нарастающую, сизую тишину вплелись новые звуки.

Сначала это был отдалённый, похожий на щебет, но более резкий и слитный звук. Потом ещё один, ближе. Онийола насторожила уши, едва заметно приподняв голову. Шум нёсся со стороны редких зарослей кустарника, что темнели чуть поодаль. Это не были шаги крупного зверя. Это был лёгкий, частый топот множества лап, перемежающийся теми самыми пронзительными, общительными посвистами и щелчками.

Пантелеймон встрепенулся первым. Его компактное тельце в одно мгновение превратилось из расслабленного комка в напряжённую струну. Он вскочил на все четыре лапки, вытянув длинную шею, нос трепетал, улавливая ветерок. Его мех на загривке и вдоль спины медленно, но верно встал дыбом, превращая его из упитанной ласки в грозный, хоть и микроскопический, ёршик.

— Э-э-э, — протянул он, не отводя взгляда от темноты, — гости. Шумные и наглые.

Из тени кустов, сливаясь с сумеречными пятнами, выскользнули первые силуэты. Поджарые, длинноногие, с огромными, словно радарными, ушами и пёстрыми, жёлто-коричнево-чёрными шкурами. Гиеновидные собаки. Их было штук шесть или семь. Они двигались стремительно, ловко, почти бесшумно, если не считать их постоянного, тревожного пересвиста. Их глаза уже были прикованы к остаткам туши, а острые морды направлены прямо на львов. Собаки не рычали, не бросались сходу. Они оценивали. Вычисляли. И их расчёт был прост: два явно уставших, сытых льва, и маленькая, ни на что не способная ласка. Шансы, с их точки зрения, выглядели неплохо.

Онийола почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, а от глухой досады. Ещё чего не хватало. Её мышцы протестовали при любой мысли о новом противостоянии, даже таком незначительном. Они были сыты. Антилопа была отчасти обглоданной. Стоило ли из-за потрёпанного мяса и огрызков костей снова ввязываться в конфликт, тратить последние силы, рисковать, пусть и минимально, получить травму от этих визгливых, дерзких падальщиков?

Пантелеймон, однако, не спрашивал ничьего мнения. Взрыв храбрости, или, скорее, врождённое желание защищать свою «стаю» и её добычу, пересилило всякий здравый смысл. Он сделал два резких прыжка вперёд, встал между подошедшими собаками и львами, выгнул спину ещё сильнее, ощетинился так, что стал похож на колючий каштан, и издал звук, который, вероятно, в его голове был ужасающим рыком, а на деле представлял собой нечто среднее между яростным шипением и пронзительным визгом.

— А ну марш отсюда! — выкрикнул он, брызжа слюной. — Мелочь цветастая! Уши больше вас самих! Прочь, говорю! Это не ваше!

Собаки на мгновение застыли, озадаченные этим крошечным, неистовствующим барьером. «Это мы-то — мелочь?» — читалось в их выражениях. Одна из них, молодая и любопытная, сделала робкий шаг вперёд, склонив голову набок. Пан, восприняв это как вызов, подпрыгнул на месте, лязгнув зубами так громко, как только мог. Зрелище выглядело одновременно комичным и трогательным в своей абсолютной, самоубийственной отваге.

Онийола выдохнула почти беззвучно. Гнев не приходил. Пришло лишь ясное понимание. Бороться — бессмысленно. Оставаться здесь, на открытом месте, с привлечённым вниманием — глупо. Они выиграли главную битву на сегодня. Не время для мелких стычек. Её взгляд встретился со взглядом вожака стаи — матёрой, шрамоватой с*ки с умными, оценивающими глазами. Та смотрела не на Пана, а прямо на них, переводя внимание с Нео на Йолу и обратно. И в этом взгляде читалось не столько желание драться, сколько твёрдое намерение забрать своё, если им уступят.

Решение созрело мгновенно. Взглянув на Нео, Онийола демонстративно медленно поднялась на лапы. Её движения были полны усталого достоинства, а не агрессии. Она не зарычала, не оскалилась. Она просто стояла, всем своим видом показывая, что еда уже не представляет для неё первостепенного интереса. Затем она повернула голову, сначала к Пану, который замер в своей героической позе.

— Пантелеймон, — её голос прозвучал негромко, но с той интонацией, которая не терпела возражений, — хватит. Они своё возьмут. Мы своё уже взяли. Идём.

Ласка обернулся к ней, и в его глазах мелькнуло непонимание, даже обида. Но он увидел в её взгляде не страх, а стратегию. Выждав секунды три, в явном ожидании, что подруга передумает, Пан всё же фыркнул в сторону собак последний раз. Его шерсть начала медленно опадать.

Йола повернулась к Нео. Её взгляд оставался спокоен, в нём читалась откровенная задолбанность непростого дня, но и решимость. Она не ждала, что он пойдёт за ней. Она знала. Это знание жило где-то глубже всех сегодняшних сомнений. Опираясь не на слова, а на всё, что они пережили вместе.

— Здесь ночевать нельзя, — сказала она просто, указывая головой куда-то в сторону темнеющей рощицы пальм чуть выше по течению реки. — Шум привлёк не только их. И запах крови будет витать до утра. Надо найти место побезопаснее. Пошли, Пан.

Последние слова были обращены уже к ласке, который, понурившись, но всё ещё бросая злобные взгляды на осторожно приближающихся собак, нехотя поплёлся за ней. Пусть и хотелось ему не просто пойти, а глубоко послать каждую собаку по отдельности и вместе.

Йола сделала первый шаг, оставляя позади тушу, суетящихся вокруг неё пёстрых теней и место, где едва не случилось что-то важное. Спина выглядела прямой, как и взгляд, то обращённый к Нео, то направленный на дорогу. Внутри же продолжал бушевать тот же вихрь, но теперь к нему прибавилась практичная, чёткая задача: найти логово на ночь. Это было что-то понятное, осязаемое. Нечто, в чём она была уверена. И в этом движении вперёд, в этой новой, маленькой цели, было странное утешение. «Потом» ещё наступит. А пока нужно просто идти. И знать, что его уверенные шаги звучат рядом с ней в сгущающихся сумерках.

——> Верхнее течение реки Лузангва

Отредактировано Онийола (28 Янв 2026 02:46:41)